Из цикла «Художник говорит».
«Русское искусство на Западе очень мало знают. Всего несколько имен из авангарда: Гончарова, Ларионов, Малевич, Кандинский, ну и еще Кабаков. А после Кабакова − тишина. Жизнь художника − это не слава и выставки, а работа. А известность зависит от кураторов, от того, что за выставки они делают, от их личного вкуса. Многие занимаются саморекламой. Я − нет. Во-первых, я художник, а не оратор. Во-вторых, чтобы заниматься саморекламой, нужно знать, как это делается, и иметь к этому склонность. Я же не имею ни того, ни другого. Предпочитаю, чтобы эту функцию за меня выполняли кураторы и галереи. В-третьих, мне это уже не надо − на меня работает время.
Время идет вперед, появились другие технологии, другие способы и производства искусства, и общения с ним. Во многом это мнение пришло из Америки, где другие пространства, требующие другого искусства. Я живу в центре Нью-Йорка и, когда выхожу на улицу, попадаю в лес домов, чувствуя себя при этом очень уверенно. А в Москве на улице мне кажется, что я нахожусь в чистом поле, так скучно и одиноко. С каждым годом в Москве остается все меньше друзей. А человеческие потери невосполнимы. Иногда так оглянешься и понимаешь, что диалог-то вести не с кем. А вообще мне слышать рассуждения о том, что живопись умирает, больно. Потому что я родилась в доме, заполненном картинами, живопись − это моя жизнь. Для меня признать, что она умерла, значит то же, что убить своих предков. Знаете, генетика − очень страшная и очень сильная вещь. Потому что то, откуда мы появились, что мы видели в первые годы жизни, навсегда остается самым главным. Я, например, очень печалюсь, что Лаврские переулки, в которых я родилась, уничтожили при постройке «Олимпийского» и в детство мне теперь никогда не вернуться. Когда на выставках современного искусства я вижу очень много отталкивающих работ, я всегда думаю, что у этих художников что-то не сложилось в детстве. Потому что как иначе объяснить, что их больше интересуют плевки и помойки, чем деревья и небо. Мимо всех этих физиологичных ужасов современного искусства я всегда прохожу, закрыв глаза. Общение с любым искусством − это привычка. Почему у нас не любят и не знают скульптуру? Потому что у нас ее не преподают. Не учат смотреть и понимать. А искусство − это как иностранный язык: пятьдесят раз повторил, на пятьдесят первый − понял. Современное искусство сейчас больше подходит для дома, потому что меняются дома, меняются интерьеры, люди меняются. Мое архаичное искусство скорее для музея, чем для дома. Дома не должны висеть проблемные вещи. Интерьер требует чего-то легкого, отвлеченного. Центром дома должен быть человек, а не картина.
Знаете, самое сложное, но и самое важное для художника − стать узнаваемым. Нужно придерживаться некой последовательности. Хотя все зависит от индивидуальных качеств человека, у кого-то разбрасывание превращается в стиль. Но для меня все-таки главное − узнаваемость. Это когда вы идете по большой выставке и вдруг поворачиваете голову, потому что этот художник вам знаком и он вас притягивает. У художника должен быть внутренний стержень и должно быть что-то, что он хочет сказать зрителю, причем не с натугой, а с легкостью. Русским художникам не хватает легкости. От русских всегда исходит страдание. Если вы будете все время смотреть на страдание, то в какой-то момент намылите веревку. Искусство должно поднимать человеческий дух, а не разрывать душу на части».
Наталья Нестерова, российский художник и педагог.
