Хороший комментарий к очередным кадровым перестановкам в федеральных музеях от Елизаветы Станиславовны Лихачевой. Во многом с ней искренне согласен. Цитирую отсюда.

«Есть несколько странностей в истории с перестановками в музеях, которые меня, честно говоря, удивляют. Как минимум это было неожиданно. В том числе, я думаю, для самих героинь перестановок − по той простой причине, что и Екатерина Проничева, и Ольга Галактионова в этот момент были в командировке. Зачем это, дайте людям возможность нормально попрощаться с коллективом. Зачем объявлять о замене директоров в пять часов вечера, в день смерти ректора Школы-студии МХАТ? Что, нельзя было до утра подождать? Прямо горело? В общем, много вопросов у меня возникает.

Если же говорить о выводах, то их три. Во-первых, никого не интересует, что происходит с музеями, если это не Пушкинский, Третьяковка, Эрмитаж и, возможно, Русский музей. Никто не обсуждал, кто станет директором Владимиро-Суздальского музея-заповедника. А потом Алису Бирюкову назначили и.о. Почему и.о., а не сразу директором? Алиса была заместителем директора Владимиро-Суздальского музея, а до этого директором федерального музея − «‎‎Горки Ленинские». Она была мэром Суздаля. И она умудрилась вместе с Екатериной Проничевой в условиях весьма скудного финансирования и массы других проблем провести юбилей Суздаля. Чего тянуть кота за хвост? Ждут согласований с губернатором, а почему не провели их заранее? И зачем вообще обсуждать это с губернатором, если музей федеральный?

Все это говорит об очень простой вещи − и это второй мой вывод − у Министерства культуры отсутствуют даже зачатки кадровой политики. Не существует внятного механизма смены директоров, и, как следствие, директора беззащитны перед волюнтаризмом системы, которая снимает и назначает людей по щелчку, плюс совершенно туманны критерии, по которым люди отбираются. Директор не понимает, за что его могут снять, а за что повысить или похвалить. Есть какие-то негласные правила игры, но, например, я, человек туповатый от природы, их не понимаю. Я всегда считала, что если ты хорошо делаешь свою работу, то этого достаточно для того, чтобы быть хорошим директором.

Формально в контракте у любого директора есть KPI, но, как мы видим, его выполнение не гарантирует ничего. И при этом сами KPI тоже довольно странные. Не знаю, как сейчас, а год назад там было четыре пункта: выполнение государственного задания, посещаемость, привлеченные средства и медиаиндекс. То есть главная мысль − генерите любую активность, главное, чтобы были очереди и вы светились в прессе с положительной точки зрения. Очереди, к слову, создать легко: не пускайте людей в музей до того времени, которое указано в билете, многие приходят заранее, значит, 15-20 минут будут стоять у дверей. Вот и фото в отчете. Но это бесконечная лакировка действительности. Я, честно говоря, никогда не думала, что я буду цитировать Сталина, но тем не менее. Это бесконечное самоубаюкивание. Как во французской песенке про прекрасную маркизу: «‎‎все хорошо, все хорошо‎‎». У нас люди ходят на выставки. У нас блокбастеры, у нас активная культурная жизнь. И это подводит нас к третьему выводу: у Министерства культуры и у государства Российского отсутствует какая-то более-менее внятная культурная политика, которая направлена, во-первых, на развитие русской культуры, а во-вторых, на пропаганду русской культуры за пределами России.

Мы говорим, что нам нужна мягкая сила. Я вам скажу, что такое мягкая сила. В конце прошлого года тикток и запрещенный в России инстаграм в очередной раз сошли с ума − иностранцы тренируют славянский взгляд. А в рамках другого тренда в тех же соцсетях пользователи просто слушают, как человек говорит по-русски. Наслаждаются, как говорится, поэтикой языка. Вот это мягкая сила. Какое отношение к этим трендам имеет Министерство культуры? Никакого. А представляете, если бы оно взяло и подхватило эту историю. Это был бы имиджевый и пиар-удар похлеще любых заявлений многоуважаемого министра Лаврова. Потому что бороться надо не за умы политиков, а за умы людей. Впрочем, культура в новейшей истории России всегда воспринималась как социальная нагрузка. Были попытки как-то упорядочить процессы при Мединском. В частности, была федеральная программа, которая давала гранты на реконструкцию и восстановление культурных объединений в поселках и в небольших городах. Музеи в регионах должны были быть следующими, но руки не дошли, а потом все поменялось, и сейчас совсем не до того.

У меня был гениальный преподаватель истории, который говорил, что культура состоит из трех понятий. Знание людей о мире и о себе − это наука. Отношение людей к миру и к себе − это искусство. И передача этих знаний и отношений последующим поколениям − это образование. Всё вместе − культура. Культура − это база, на которой стоит общество. Поэтому культурная политика жизненно важна для выживания государства. А такая культурная политика, которая существует сейчас, приводит к деградации. Знаете, какой был самый популярный комментарий по поводу последних перестановок в музеях? Про перестановку кроватей в публичном доме. Это ж как прогнило все в Датском королевстве, если люди, реагируя на такие новости, вспоминают публичный дом. Даже не прачечную.

Тем временем что нам о кадровой политике и вообще музейных делах говорит мировая практика? У директора музея должен быть пятилетний контракт, который гарантирует ему пребывание на посту, если, конечно, у него не вынесли сокровища короны. Хотя, как показал пример Лувра, это тоже не всегда влечет за собой увольнение. Извините, мне странно говорить такие вещи вслух, но если ты руководишь людьми, доверяешь им какой-то участок работы, то ты им должен базово доверять и дать им время на то, чтобы что-то сделать.

На самом деле идеальный срок руководства любой институцией − 10 лет. Первые два года ты входишь в курс дела, начинаешь понимать, как работает музей и прежде всего его экономика. Я, став директором МУАРа, при том, что до этого я там работала, год разбиралась, что к чему. А на новом месте точно два года нужно. Соответственно, первые результаты работы − через 5 лет. А вторые 5 лет − это возможность как-то продвинуть институцию вперед. Если на посту директора человек уникальных дарований, можно продлить еще на один срок. А дальше нельзя, потому что начинает расти корона. Человек начинает путать свое и вверенное ему. И такие случаи, я думаю, вам известны. Даже мне в Доме Мельникова, где я делала все, даже унитазы чинила, коллеги напоминали: «‎‎Лиза, помни, что это не твое‎‎».

Но сейчас пункт в контракте, что тот может быть прекращен в любой момент по решению учредителя, не дает директору ничего планировать. Повезет, просидишь пять лет. Не повезет, тебя снимут через год. И что? Что ты можешь за год показать, руководя крупной институцией, да и не крупной тоже. Это первый момент. Второй − должны быть открытые конкурсы. Как это сделано, например, во Франции? Там Министерство культуры объявляет кадровый конкурс, и ты можешь подать заявку на вакантную должность. Понятно, что ты должен соответствовать определенным профессиональным критериям. Но кроме того, нужно, чтобы соискатель предложил свое видение развития институции, какие-то прикидки, куда двигаться, где искать деньги и так далее.

Директору классического музея в XXI веке вообще не просто. Будь ты директор Лувра, Национальной галереи в Лондоне или Уффици. Такие музеи медленно, но верно превращаются в туристические комбинаты, которые наполнены шедеврами и служат фоном для рилсов. Большая галерея в Лувре превратилась в коридор, ведущий к «‎‎Моне Лизе». А в ней висят художники первой величины: Пинтуриккио, Рафаэль, Леонардо да Винчи, Караваджо, Мантенья, Беллини. Но картины даже не подсвечены. Это чтобы люди не задерживались и быстрее проходили к «‎‎Моне Лизе‎‎». Про залы французской живописи я совсем молчу, но хотя бы «‎‎Плот Медузы‎‎» и «‎‎Свободу на баррикадах» можно подсветить?

Музеи пережили революцию в 1980-е, превратившись из пыльных складов чего-то там для избранной публики в образовательно-досуговые художественные центры. Любой музей сейчас немыслим без просветительской программы, без детской программы, без хорошего кафе, без магазина. Появился набор обязательных сервисов, которые музеи должны предлагать. Но теперь, очевидно, трансформация должна быть продолжена в какую-то другую сторону, в какую пока никто не понимает. Нужно найти новый язык для разговора с публикой, как-то перераспределить ее по залам. Эти вопросы стоят и перед директорами российских крупных музеев, того же Эрмитажа, где тоже есть пустые углы. А перед директором ГМИИ стоит еще один, главный вызов − стройка, которая не совсем понятно, кому нужна. При этом основная функция музея тоже никуда не делась: музей − это место, куда человек приходит общаться с подлинным предметом искусства.

Каким должен быть директор музея сегодня? Во-первых, он должен быть образован. Причем я имею в виду не искусствоведческое образование, а в принципе любое хорошее образование. Я вас уверяю, что если у человека есть хорошее образование, то приобрести дополнительные знания и навыки в той области, которой ему приходится заниматься, не представляет большой сложности. Кроме того, образование дает вкус. Вкус директору музея необходим. Второе − это быстрый ум. Это знание и понимание современного мира, современных технологий и, как следствие, современной публики. Без этого никуда, потому что ты не можешь вечно показывать людям почеркушки старых мастеров и считать, что они должны этим восхищаться бесконечно. Надо менять формат работы с публикой, что возвращает нас к истории с кризисом. Третий, очень важный фактор − директор музея должен быть неплохим экономистом и юристом. Если ты не контролируешь кошелек, ты не директор, ты просто попка. Четвертое, он должен быть политиком − как внутри институции, так и вне ее. Есть у директора музе я что-то общее с главой государства. Того, кстати, тоже за ночь можно снять оказывается. И самое главное, директор должен любить ту институцию, в которой работает. А еще с сотрудниками надо разговаривать, здороваться. Со всеми. Всегда. Без этого мэтча не получится. Это достаточно простой рецепт».

Фото: © Александр Корольков / РГ.