Технологии с каждым годом становятся совершеннее, но и фальсификаторы произведений искусства не стоят на месте − сложное оборудование и новые технологии одинаково хорошо служат и экспертам, и мошенникам. В продолжение прошлогоднего материала о борьбе с подделками в России, предлагаю выдержки из двух интервью с крупнейшим специалистом по русскому и советскому искусству ХХ века Юлией Рыбаковой, в которых она рассказывает о нелегкой профессии эксперта по определению подлинности живописных работ:
«Я окончила РГГУ, тогда еще Историко-архивный институт, первое экспериментальное отделение музееведения. Самое интересное, что по профессии работают многие выпускники нашего курса: кто-то в антикварных галереях, кто-то в музеях. Когда преподаватель курса реставрации привел нас на практику в Центр Грабаря, им как раз требовались сотрудники в отдел экспертизы, и мы втроем с сокурсницами пошли работать, совершенно не представляя, чем занимаются эксперты. Научить экспертизе в институте нельзя, можно дать общие гуманитарные знания. У нас была масса специальных предметов и очень хорошие преподаватели по истории искусств (многие из них, к сожалению, уже умерли), не только по ХХ веку, но и, например, по древнерусскому искусству. Помимо истории искусств европейской и русской, нам дали хорошую культурологическую подготовку. Она важна, потому что художественное произведение ты всегда должен рассматривать в контексте. Например, если мы смотрим на русских художников ХХ века, мы должны понимать европейский контекст, в котором они работали.
Изначально ВХНРЦ им. И. Э. Грабаря − это реставрационный центр. Отдел экспертизы создавался в помощь реставраторам. Реставратор же должен понимать, что он реставрирует, какого времени вещь, какому художнику она принадлежит. Когда я пришла, уже были формы с заданным порядком описания произведения. Но эксперты понимали, что мало просто разобрать композицию, сравнить колорит, нужно что-то еще, чтобы экспертиза была точнее, поэтому они соединяли технологический и стилистический анализ, то есть делали комплексную экспертизу.
В Русском музее, Государственной Третьяковской галерее экспертизу делают два специалиста − технолог и искусствовед, в заключении стоят две подписи. В ВХНРЦ не было разделения на технолога и искусствоведа. Мы совмещали теорию и практику, учились распознавать, почему эта работа старее, чем та, сравнивали холсты и рентгенограммы. Понимание, какие исследования нужны, приходит только с практикой. Вот ты включил микроскоп и смотришь в него. А что ты хочешь увидеть? Например, если ты посмотришь десять картин 1900 года, то увидишь, что зеленый даже у разных художников выглядит похоже, а в другом десятилетии зеленый уже другой. Это всё нюансы, которые помимо архивов, библиотек и документов, работают на авторство. Это и есть комплексный подход к исследованию. Рентген я сама не делаю, но всегда присутствую при просмотре рентгенограмм. На всю страну есть несколько рентгенологов художественных произведений: в Центре Грабаря и при больших музеях – Русском музее, Эрмитаже. Из этих, дай бог, десяти человек только несколько могут квалифицированно сравнить рентгенограммы. Я делаю сравнение сама. Для исследований в ультрафиолетовых и инфракрасных лучах фотосъемку делает фотограф, а эксперт интерпретирует результаты. При фотофиксации фактуры фотограф действует по указаниям эксперта, какие характерные участки нужны для сравнения с эталонами. Химические пробы в Центре Грабаря мы брали сами, это было правило. В лаборатории Музея современного искусства, «Арт Консалтинге» и других организациях мне просто предоставляют результаты, но я стараюсь присутствовать при отборе проб, чтобы понимать, с каких участков они брались, обсуждаю с химиками, какие цвета необходимо посмотреть, нужен ли мне анализ связующего. Когда я получаю результаты, то стараюсь уточнить, нет ли чего-то, что насторожило химика. Может быть есть деталь, которая формально не мешает, но ему не нравится (не все же уложишь в формализованный текст заключения).
В идеале нужно проверять все. Например, мне принесли работу. К ней приложено заключение уважаемого химика. Я звоню ему и получаю ответ: «На эту работу я уже выдала новое заключение, вам его просто не показали. Десять лет назад не было методики определить этот пигмент, а сейчас появилась». По-хорошему эксперт должен знать названия пигментов, понимать, когда какие появились, потому что ответственность лежит на нем. Какие бы результаты ни дал химик, за ошибки отвечает эксперт. Химический анализ крайне популярен сегодня, но не все можно решить с помощью него. Сами специалисты спорят о времени появления определенных датообразующих пигментов, например красного кадмия или титановых белил. Методики тоже появляются новые, спорные. Это заблуждение – считать, что если химия не гуманитарная наука, то она точная на 100%. У меня есть масса случаев, когда «химия» была хорошей, но я не подтверждала вещь. В экспертизе работает любая мелочь, малейшая нестыковка может разрушить все представление о вещи. Экспертиза – это творческая работа, часто субъективная. Ты формируешь свое мнение. Исследования тебе помогают либо утвердиться в нем, либо его опровергнуть. Continue reading →
